Category: здоровье

Category was added automatically. Read all entries about "здоровье".

Рабочие будни ординатора-недоучки

 И началось: больные поступают, лечатся, выписываются. Круговорот больных в больнице. Сначала трудновато привыкнуть к объемам бумажной работы, при том, что и обход надо какой-никакой сделать, все это записать, выписки настрочить и чаю не забыть попить, и не один раз. Самое приятное из всех этих дел, были обход и чаепития. В какой-то момент я стала замечать, что если у меня настроение неважное или заведующий уже с утра включил "плохого парня", то я беру стетоскоп и смываюсь в палаты. Кто куда, а я - в народ. Там меня ждут старушки-хохотушки, прокуренные угловатые и неповоротливые дядечки, смущенные и угрюмые молодые барышни, и прочие нытики, балбесы и хулиганы. И мне (почти всегда) рады, и я шучу, делаю вид, что ругаюсь, меряю им заботливо давление, хвалю их вязание, спрашиваю про вчерашний бокс. Они все разные, но в чем-то очень похожи. И я с ними разная, но в чем-то неизменна. Главное, обе стороны должны получать удовольствие от общение, иначе неинтересно. Ну а после обхода самое время попить чайку, вы не находите? С печеньем, конфеткой или пирогом, но главное, в отличной компании. Нам правда иногда это дело портил шеф. У него был отличный нюх на вкусненькое, и по его фигуре это было видно, хотя он и сидел всегда (якобы) на каких-то немыслимых диетах... Но от халявной печенюшки не отказываются! Его манеры вызывали во мне ощущения "мухи в сиропе",до того приторно-марципановым был его голосок, эти взмахи руками с отличным маникюром, нога на ногу, голова несколько набок, хлопающие ресницы. Одним словом, "мужчина в полном расцвете сил". Он кстати по фигуре как раз-таки Карлсона мне и напоминал. Но не по харизме. Отнюдь. Карлсон по сравнению с ним настоящий мачо. А этот: так, недоразумение. Но самое страшное, что у него была определенная власть, и ею он тоже определнным образом пользовался. Самым показательным была история, после которой, я оттуда незамедлительно слиняла, как ни жалко мне было расставаться с моими любимыми подругами и коллегами, но мне явно нужно было искать что-то другое.
А вышло вот что - статья в одной из московских газет, разоблачающая коррумпированную "верхушку" этой больницы, и указаны были фамилии, среди которых была и шефская. Причем деяния, о которых там писали имели место быть практически при мне, т.е. подобные вещи я видела и ничуть им не удивилась. Не буду углубляться: в своих графоманских заметках я меньше всего хотела бы кого-то разоблачать. Интересно было другое - его реакция. Он исчез. В день, когда вышла статья, газета уже лежала на столе перед каждой медсестрой и врачом. Такие вести распространяются с молниеносной скоростью. Начинаются кулуарные обсуждения, споры, усмешки, шепот и ропот, гадания на кофейной гуще и страхи за собственный зад ( у тех, кому есть чего бояться). В нашем тихом отделении первой обо всей этой буче узнала вездесущая Старшая сестра - "уши и глаза" нашего шефа. Она прям с утреца побывала в предбаннике у Самого главврача, впитала информацию и атмосферу. И первой же "электричкой" была в кабинете у ничего неподозревающего и безмятежного заведующего. Мы уже (не помню от кого и как) в курсе. Обычный ритм работы. На подобные ситуации тратить время как-то недосуг. Работаем. Резко открывается дверь. Входит Он. Еще заведующий, но уже опальный. Он нервно прохаживается по ординаторской и причитает: "Как же так? Что же теперь будет?" Или мне сейчас кажется, что он причитал именно этими словами, но то что он причитал, ныл, заламывал руки, кусал губы и глядел куда-то вдаль - точно! Было часов 11 утра, что ли. Затем резко вышел. Мы переглянулись, улыбнулись, мол, э как приперло, а не фиг зарываться, и продолжили дальше заниматься своими делами. Через полчаса на чай, как бы невзначай, зашла Старшая. И очень так ненавязчиво прощупывала обстановку, наше мнение по поводу всего этого "недоразумения", упомянув вскользь, что заведующий-то ушел. В смысле, домой, или еще куда. Но его нет. Вот так вот взял просто и ушел. Тут больные, кто-то лечится, кому-то может стать плохо, административные всякие ситуации могут быть, да банально, трубу может прорвать, а его нет. И ни слова врачам не сказал. И не предупредил доктора, который вынужден его заменить. Ну Старшая в курсе - и уже хорошо. Это настолько в его духе: взять и сбежать, спрятаться в кусты и пересидеть. Потом его поведение, конечно, позиционировалось как "заболел", само собой. И это было недалеко от истины, он наверняка заболел. Так испугался, что заболел. Несмотря на газету, статью, отзывы и реакцию людей, никому ничего не было, все остались на своих местах и ситуацию, в которой бесспорно были виноваты определенные "лица в белых халатах" красивенько замяли. Дорогой и "противный" наш заведующий до сих пор работает и ничего не меняется. Ничего. Посмотрела я на этот дурдом и была такова. Вернулась я в родной онкодиспансер и была этому очень рада. "Не с таких больниц надо начинать", - сказал мне наш самый главный Профессор по химиотерапии и вскоре предложил то самое "козырное" местечко, "о котором и говорили большевики"...

О том, как я научилась материться в операционной или член рукотворный.

 
сразу оговорюсь, что в данной части будут употреблены матерные слова, я не могу их маскировать и упускать - потеряется смысл, поэтому заранее прошу прощения, только вот авторедактор, боюсь, сработает и испортит полноту картины

А дело было так. Лечили мы с шефом одного летчика. Человек он был молодой, жена красавица, а болезнь у него была не очень интеллигентная - рак кожи мошонки называется. Вещь редкая, но пакостная, как и все кожные раки. Тут главное убрать много. А где там "многому" взяться. Мошонка сама-то орган небольшой и кожи там совсем мало. Оперировали его мы уже 2й раз, потому как рецидив случился. После 2й операции прошло наверное месяцев 5-6, пришел он к нам с деликатной просьбой. Не стоит. А жена молодая, красивая и легкомысленная. Что делать?
Рискнули мы летчику помочь. Не зря же мы пластикой занимаемся. Взял меня шеф 1-м ассистентом. Я была страшно польщена. И в компании с нашим общим другом урологом мы пошли на эту странную операцию.
Заключалась она вот в чем - из лоскута на передней брюшной стенки сотворить муфту, которую надо обернуть на член, чтобы его подвижность увеличить и он мог элементарно встать во время эрекции, потому как после 2х операций кожи там осталось мало и она была стянута в рубцы. А что - это жизнь! Секс даже после (и во время) рака никто не отменял. Наши мужчины очень сочувственно отнеслись к пациенту и решились на это непростое дело.
Сначала свою работу выполнил уролог - сделал больному обрезание. А потом вступили мы. Сначала мы долго выбирали место для лоскута, рисовали ему на животе зеленкой всякие узоры. Наконец определились, начали. Разрез. Отсепаровали мы кожу и давай ее вертеть. И так приложим - не подходит, и эдак - не то. Измучились просто до ужаса. Ровно 2 часа мы занимались только тем, что прикладывали больному этот несчастный лоскут. Начальник уже стал заметно нервничать. Неужели промазали с лоскутом? Ну не пришивать же его обратно. Я уже очень устала. Такое напряжение.
В операционной все время было много докторов, всем было интересно, что мы придумаем, как выйдем из положения. Кто-то советовал, кто-то ухмылялся, кто-то молча смотрел. И вот, наконец, сделав еще пару разрезов мы уложили кожу как следовало, пришивали очень бережно. ткани тонкие, хрупкие. И когда в итоге мы получили нечто синюшно-опухшее, обмотанное в кожу с живота, мы не могли наглядеться как нам нравилось то, что мы получили. Те, кто увидел результат, были явно обескуражены, но мы-то знали, что отек уйдет и, может быть, больной сможет-таки удовлетворить свою жену! Шеф поглядел влюбленно на свою работу и сказал: "Дааа, з##бенистый получился член!" И я ему в такт, также влюбленно, нараспев: "Заебенистый!"
Никто сначала даже и не понял, что я, вся такая из себя воздушная и чистая, сказала так просто и без обиняков то, что действительно подумала в тот момент. Заметил только мой шеф и сказал: "Умница, девочка, вот она настоящая хирургия, когда ты довольна результатом не надо скрывать своих эмоций", и подмигнул.
Конечно же, я больше не материлась ни в операционной, ни в других общественных местах. Но когда мне на мизинец ноги падает дубовая табуретка, я очень красиво, долго и с чувством матерюсь и не чувствую в этом ничего плохого.

Первая катетеризация и встреча с чужим членом

 Мои хирургические будни были насыщены. Каждый день мой был полон общения, вкусных домашних обедов, сваренных сестрами в ординаторской, постоянных гостей нашего шефа, ими рассказываемых хохм и анекдотов. Иногда, правда, приходилось отлучатся в процедурный на перевязки, малые операции и обходы, но это мелочи. Самое главное и интересное происходило, как правило по вторникам. Это был наш операционный день. Готовили мы больных долго и тщательно, потому как операция, как правило, с микро-этапом, т.е. с элементами сосудистой хирургии под микроскопом, предполагала владение своими руками на все 100. Руки Моего Любимого Доктора были "золотыми", поэтому под его началом даже мои весла превращались в более-менее контролируемые мозгом конечности. Вообще, присутствие в операционной моего шефа успокаивало и превращало в хирургов даже наших больших боссов, типа главврача и начмеда. Они периодически тешили свое хирургическое самолюбие какими-нибудь умеренно-сложными кульбитами, а-ля тиреоидэктомия (удаление щитовидной железы). Стоило нашему начальнику на время отлучится из операционной, как у этих "великих" чудо-докторов начинали трястись руки и сдавать нервы, похлеще, чем у меня. Я помню как летала пила Джигли в руках у нашего главврача, и если б шеф не вернулся, боюсь представить, что бы было. Меня, как правило, брали ассистентом или, если операция затягивалась, сменным составом. Самая длинная операция, в которой я участвовала, длилась 11 часов. На часу 5м меня уже немного вело в сторону, внимание конкретно рассеивалось, я не могла сконцентрироваться на том, что мне говорили. Была отправлена в ординаторскую поесть, попить, оправится. И после подобного нестойкого поведения мне было строго-настрого наказано брать в операционную сладкий сок с трубочкой. Могу сказать, что мне это не раз потом пригодилось. Бригада наша операционная была сформирована очень грамотно. Все мы очень подружились за время работы и понимали уже друг друга почти без слов. Вспоминается мне одна поучительная история про наш дружный коллектив. Не все, наверное, знают, но больного на операционном столе, обычно уже после введения наркоза, катетеризируют, т.е. вставляют мягкую резиновую трубочку в уретру, ну, понятно для чего и почему. Так вот, обычно, когда я приходила в операционную, это уже было сделано кем-то, кто раньше пришел. К слову добавлю, что в свои 22 года я находилась в той прекрасной поре, когда разговоры о гениталиях в парамедицинских беседах вводили меня в краску и я всем своим видом показывала, что мне, девушке "тургеневского склада" не очень приятны пошлые разговорчики в стиле медицинских анекдотов. И вот однажды прихожу я в операционную, не скажу, что рано, но кроме анестезиолога, нервно барабанящего пальцами по носу уснувшего больного и скучающей анестезистки, читающей нетленки Донцовой, никого. Я неспеша моюсь. Операционная сестра меня облачает в халат, завязывает рукава и натягивает перчатки, как всегда огромного размера, потому как маленькие всегда в большом дефиците. И вот я, как настоящий хирург, стою, сложив руки перед собой, облокотившись о подоконник, жду остальных членов бригады. Никого. Анестезиолог уже заметно нервничает. Наконец, не выдержав, говорит: "Доктор, что вы стоите как гость, хоть катетер поставьте больному что ли!" В этот момент мое сердце упало в пятки и разбилось там вдребезги на "сонти маленьких медвежат". Кто? Я? Катетер? Я же никогда не ставила! Где все? Пока в моей голове проносились в панике мысли и падали замертво, медсестра подготовила мне все для катетеризации. Дрожащей рукой беру катетер. Другой рукой беру орган, в который этот катетер надо засунуть. И тут начинается борьба. Как же легко и гладко это выглядит в теории. Ни фига не засовывается этот огроменный резиновый шланг в малюсенькое отверстие уретры, блин,блин, блин. Я аж взмокла пока пыталась сделать этот финт ушами. И в тот момент, когда у меня все получилось, благо больной ничего не чувствовал и спал сладким медикаментозным сном, за спиной раздались апплодисменты и вспышки фотоаппаратов. Гоготали дружно всей бригадой. Все это, как я поняла, было подстроено, чтобы так сказать сбить с меня нафталиновую смесь "приличной" девочки, как потом уточняли участники эксперимента "с лечебно-профилактической целью". На протяжении всей операции они еще не раз доводили меня своими подколками и шуточками почти до слез. Но самый катарсис был позже, когда на следующий день все компьютеры нашего отделения сменили свои невинные заставкис голыми тетками на фото со мной: раскрасневшаяся, со съехавшим на бок колпаком, скрюченная в три погибели над несчастным истерзанным членом с водруженным в него катетером, аки с флагом. Чего мне стоило уговорить-таки всех сжалится надо мной и поменять обои мониторов, долго я их умоляла и говорила, что больше ни слова не скажу против заставок с голыми барышнями, что они мне теперь даже нравится. Деваться им было некуда, согласились, ведь ни смотря ни на что ко мне там очень хорошо относились. Зато впредь катетеризацией больных занималась только я. И надо сказать поднаторела в этом деле.

Первая встреча с онкологией

 Хочется вспомнить один эпизод, который случился со мной на 5м курсе института, когда мне еще и в голову не могло прийти, что я стану онкологом. На цикле по онкологии мы должны были написать историю болезни, такую своеобразную курсовую по конкретному больному. И вот нам назвали номера палат, фамилии пациентов и мы отправились на сбор анамнеза. Страшно было безумно, по крайней мере мне. Я вообще боялась очень этой самой онкологии. Мне досталась тетечка из какой-то карельской глуши, медсестра, с 4й стадией рака молочной железы, которая лечилась примочками из каких-то снадобий, пила всякие там "медвежьи ушки", и сама мне призналась, что понимала насколько все серьезно, но запустила себя, потому что боялась... Ну, теперь-то я понимаю, почему и как это бывает, что они чувствуют и отчего не идут вовремя к врачу. Но тогда, в 20 лет, неопытная и страшно наивная, я сидела на краю больничной койки этой несчастной женщины и слушала про ее семью, про ее военное детство, как они голодали и ели мерзлую картошку, как она потом замуж вышла и родила 2х дочерей, про ее внуков и прочие подробности ее замечательной жизни. Ни одного вопроса по обязательному алгоритму я толком и не смогла спросить. Больная "села мне на уши", видя во мне благодарного и сочувствующего слушателя. Слава Богу, осмотреть я ее все-таки умудрилась. Впечатлилась видом ее больной груди и вышла в коридор, ждать остальных. И тут на моих глазах произошла вот какая сцена. В отделение заглядывают 3 гвоздики, а за ними лицо мужчинки, явно из карельской глубинки. Лицо открытое, конопатое, широкоскулое. Зубы прорежены хваленой карельской экологией. Волосы блеклые, клочковатые, явно после шапки. Одежда очень простая - клетчатая байковая рубашка, на ней кофта вязанная на пуговицах и засаленные штаны. На ногах единственный элемент цивилизации в старом онкодиспансере - бахилы. "Девушка, - говорит он мне, - вы не позовете больную такую-то из такой-то палаты". Я сейчас не помню почему он не зашел сам в отделение тогда, не то обход врачей был, не то просто запрещено. Я пошла и позвала пациентку. И вспомнила, что про нее нам рассказывали на обходе, что у нее рак легкого. Она сама, помню, сказала: "вот как получается, муж всю жизнь курил, а рак легкого у меня". Возвращаюсь я на прежнее место и вижу такую картину: идет эта пожилая женщина в халате и тапочках навстречу этому парню, протягивает руки и со слезами на глазах говорит: "Сынок, сыночек, ты вспомнил!" А он: "С днем рождения, мама!" и тоже расплакался. Глядя на это, я тоже не смогла сдержать слез. Стою и, как дура, плачу в коридоре. Тоже мне доктор хренов. Вышла вскорости из соседней палаты моя подруга. Как увидела все это безобразие, тут же затащила меня в туалет, умыла, успокоила, сказала, что врачи так себя не ведут, что я тряпка и все в таком духе. Этот случай еще долго не выходил у меня из головы.

Любовь в анамнезе или история о том, как мальчик рисовал настроение

Любовь в анамнезе или история о том, как мальчик рисовал «настроение»

 

Настроение было отвратительное. Мало того, что завал с выписками, и сегодня раньше семи я домой точно не уйду, так еще мне дежурство в субботу поставили. Нет, может кто-то и любит в выходные дежурить, но только не я. Ненавижу эти пустые коридоры, тишину в ординаторской, бурлящую жизнь за окнами больницы, обход, во время которого больные нехотя выключают свои маленькие телевизоры, не досмотрев программу «Смак» или «Пока все дома». Чувствую себя в этот момент преступницей, отобравшей у этих и без того несчастных людей, ощущение дома и уюта. Такое вот ходячее напоминание, где они и зачем. Я честно стараюсь обойти всех быстро, но это не всегда получается. И вот меня ждет субботнее дежурство: кошмар.

 

            Почему-то все думают, что раз ты выбрал себе тернистый путь медика, и когда-то прочел на выпускном  по бумажке «священную» клятву Гиппократа, то все!  Теперь ты не !имеешь права жаловаться  на плохую зарплату или  трудности работы. Мне кажется, если человеку не чужды понятия морали и нравственности, которые очень лаконично и, в то же время, ёмко отражены в «10 заповедях», то ему не нужны никакие клятвы Гиппократа, чтобы добросовестно и честно выполнять свою работу.

 

Летят в тартарары все мои планы на поездку в Обнинск к Маринке. Я уже неприличное количество раз откладывала. А там: друзья, тепло и уютно, камин и баня, там меня ждут. Эх! «Вот так всегда – на самом интересном месте». Даааааа, такие меланхолические волнения в душе эскулапа в середине недели до добра не доводят. Сегодня же еще обход заведующего! Черт возьми… Опять этот «петух ощипанный» будет устраивать «концерт по вашим заявкам» и все растянется до часу дня. Совершенно не представляю, когда я все успею. Еще и новеньких трое. Так, кто там у нас: Митрошина – рак молочной железы, Гусева – аналогично, Теслер – легкое, Калитин – лимфома. Хм, 20 лет, студент. День явно не задался. Пойду-ка я познакомлюсь со всеми до обхода.

 Так, а это кто там у 18-й палаты караулит меня? Маленькая пухленькая, с заплаканным лицом и виноватой улыбкой. Видимо, мама. Как там у Цоя: «Пожелай мне удачи в бою, пожелай мнеее»

 «Здравствуйте…»

 

*   *   *

 

Черт возьми, совершенно не могу сосредоточиться, за три часа всего четыре выписки сделала, так я и к девяти не закончу. Совсем что-то не идет из головы этот Слава Калитин. Надо с Ермолаевой о нем поговорить, она умная тетка, может, что-то придумаем вместе.

 

«Светлана Алексеевна, а как вам показался этот мальчик Калитин, с лимфомой, из 18 палаты? И температура шпарит… Просидол добавила… Хм… Не нравится мне он. Гормоны придется назначать. Надо с мамой поговорить, а то он не совсем адекватен, по-моему, все время улыбается…»

 

Когда я зашла в палату, Слава лежал. Под головой несколько подушек, на согнутых коленях альбом. Правую руку он придерживал левой, чтоб не тряслась. Он рисовал. Скорее всего лимфома проросла плечевое сплетение, надо снимки посмотреть. Увидев меня, он вскочил, вернее попытался это сделать, но только с помощью подоспевшей мамы получилось сесть. Мы недолго побеседовали. Он волновался, и его рассказ получился очень сбивчивым и сумбурным. Понятно было одно – его уже около 4 месяцев мучает высокая температура, около месяца дикие боли в груди и плече и потерял он за все это время около 20 кг веса.

Снимки, которые у них были на руках подтвердили мою догадку относительно плечевого сплетения. Его очень расстраивало то, что трудно рисовать стало. И он с такой надеждой смотрел на меня, словно, я сейчас скажу ему: «Ерунда, Славочка, вот мы тебя полечим и ты снова будешь рисовать, как и прежде!»

Я сразу заторопилась на обход.

 

Обход, как всегда, походил на спектакль. Шеф был в ударе. Если бы он еще спел и !сплясал в палатах, то никто бы даже не удивился. Только одного не понимаю, зачем врачей-то при больных опускать? Нет слов… Но больные явно получили удовольствие от осмотра такого «внимательного и грамотного» доктора. Фу, эту самодовольную рожу видеть уже не могу. А потом: «Марья Сергеевна, пригласите-ка мне родственников того-то и того-то на предварительную беседу».

 

 

*   *   *

 

Не могу уже пить этот дурацкий растворимый кофе, но у нас в ординаторской, как всегда, ничего съестного, кроме каких-то сухариков. Ах да, все же худеют. Пойду-ка я уже домой, сил никаких. Бедный мой кот, наверное, в двери уже дырка от его обиды на меня. Зачем только заводила? «От одиночества», настаивала Маринка, притащив мне однажды маленькое лохматое чудо, жутко голодное и совершенно невоспитанное. Кто бы его теперь спасал от одиночества с такой хозяйкой. Личная жизнь замкнулась на коте и герани. Самые верные признаки старой девы. Так, что-то я не хочу об этом сегодня думать…

«Что рисуешь, Слава?» «Я рисую Настроение». «И какое оно у тебя?» «Чудесное»…

            !Лежу и не хочу даже шевелиться, как овощ, в спальне, прямо в тапках и банном халате, в руках пульт от телевизора, просто переключаю каналы, не всматриваясь, давно в «ящике» ничего толкового не смотрела, фоном служит, без него как-то совсем тихо. Заметила уже давно, что после работы на восстановление мне нужно часа два тупого «ничегонеделанья». Смена деятельности, спорт или еще что-то в этом роде, в смысле, активное, не для меня. Диван. Телевизор. Я вообще терпеть не могу тишину.  «Настроение чудесное». Неужели так бывает? Что-то не выходит у меня этот Слава из головы… Устала, видимо.

 

*   *   *

 

Разговор с мамой Славы привел меня в состояние анабиоза. Потом меня вызвал шеф, я сидела и слушала, что он вещает относительно моей «замершей» диссертации, и не слышала ни слова.

Я при самой первой нашей встрече подумала, что глаза у нее блестят от слез, а теперь я понимаю, что от нее исходит какой-то теплый свет, а слезы – это так, наживное, это пройдет…

«Славочка у меня один, понимаете?  Я  его в 37 лет  родила, без мужа. Мне еще тогда говорили, что не выношу, тяжелая беременность была. А ведь выносила и родила! И 20 лет счастья позади… У меня еще мама есть и сестра - инвалид детства, но вы же понимаете, сын ест сын».

«Чем он болел в детстве?»

«У него была свинка в 3 годика, в декабре, прямо перед новым годом заболел. Он так переживал, что не сможет рассказать стишок на утреннике Деду Морозу. Тогда я истратила все наши  «праздничные» деньги на то, чтобы пригласить Деда Мороза и Снегурочку домой. А в новогоднюю ночь мы легли спать, а  праздничного стола не было. Никто и не расстроился даже. Такой хороший получился Новый год».

«Простите, а кроме свинки?»

«ОРВИ, краснуха, ветрянка. У него еще от ветрянки 2 рубчика остались – на носу и подбородке. Он ранки сильно расчесывал, так я его с собой укладывала и ручки держала всю ночь, чтоб он их не трогал».

«Антонина Геннадьевна, как и когда Слава заболел?»

«Это было в начале октября, кажется 3го числа. Температура резко подскочила до 39 градусов. И никак не снижалась. Я врача утром вызвала. Думали простуда, потом – воспаление легких. А когда 2 недели лечения сильными антибиотиками ничего не дали, его в больницу положили. Его бы и раньше положили, но он отказывался. Не хотел, говорил – там скучно, нет компьютера. Когда уже в больнице снимок сделали, и направили под наблюдение онколога…

 И началась наша эпопея с районным онкодиспансером… Мы долго амбулаторно лечились. Даже помогало ненадолго - температура спадала на какое-то время. Но через 2 !месяца, в декабре, появились боли в груди. Вот так мы и попали к вам».

«Скажите, а до октября Слава не жаловался на плохое самочувствие? Когда в последний раз ему делали рентген грудной клетки или флюорографию, я имею в виду до болезни?»

«Так в июне и делали! Он же летом как раз в институт поступал, в Плехановскую академию, и проходил диспансеризацию. Никто ничего не находил. Он, знаете ли, все мечтал в институт поступить, после школы поступал в Академию художеств, но не прошел. Очень тогда горевал. А потом в армию забрали. Я не могла себе позволить, по деньгам, его от армии освободить. Да. Он и не хотел, чтоб я ему в этом помогла. Их тогда с другом, Сашей Архиповым, вместе призвали. Они росли вместе. Очень обрадовались, что в одну часть попали. Только вот вернулся Славик из армии совсем другим человеком, сломленным,

замкнутым, чужим каким-то. Ни с кем не хотел общаться, все в комнате своей сидел. Закроется и сидит в тишине. Я пыталась с ним поговорить – молчит и все тут. Пришлось мне буквально силой его к психотерапевту вести. Там ему назначили лекарства. И вот спустя какое-то время  Слава стал постепенно приходить в себя. И смог мне, в итоге, все рассказать… Взрыв там у них случился. Помните, еще в новостях было про то, что в Забайкальском военном округе склады с оружием взорвались? Так вот, это как раз в их части случилось. После этого взрыва у них почти все начальство поувольняли. И дело очень быстро замяли. Говорили по телевизору тогда, что ничего страшного в этих складах-то и не было, ну,  боеприпасы взорвались, и что никто не пострадал. А на самом деле – было. Ребята во время этого взрыва 2 «гриба» видели. Там были какие-то секретные хранилища, что ли.

 А через какое-то время, незадолго до демобилизации, случилось еще одно событие. Слава рисует хорошо. Там этот его талант быстро приметили и стали использовать. То столовую разрисовать, то Дом Офицеров, то декорации для самодеятельности местной. Ему для этих целей даже каморку выделили, где у него холсты, краски, кисти, растворители хранились. Ему разрешалось там часть дня проводить, картины для начальства рисовать. И вот, как-то прибежал к нему в мастерскую Саша. А это было запрещено. Он с поста своего самовольно отлучился. Слава его спросил, что случилось, а он молчит, посижу у тебя немножко, говорит. Нельзя этого было делать, ведь и у Славы могли быть неприятности. Только не мог он Сашку прогнать. Трудно там ему было. С ребятами, что постарше и с офицерами. Так и отсиживался он у него несколько раз. А однажды, Слава картину рисовал очередную, Сашка снова прибежал. Посижу, говорит. Ну, Слава, рисовать продолжил, надо было уже сдавать готовую работу. Слышит за спиной что-то разбилось. Обернулся и видит, что  Саша горит. Облил себя растворителем и поджег. Так и сгорел. Не спасли его.!На 3й день от  ожогов умер. Видимо, после этого в сыне что-то надломилось, словно закрылась какая-то дверца.

            Я – человек вероющий, но как-то, знаете, время было такое что ли, даже в голову не приходило сына причащать. Да ведь и не вспоминаешь Бога, когда хорошо все. А вот как беда вошла в нашу семью, я к батюшке пошла. Он сам предложил причастить Славу дома. Они долго с сыном беседовали, а потом было Причастие. После этого в нашей семье будто что-то переменилось. Мы перестали ежедневно плакать и мучиться вопросами «почему?»  и «за что?», стали дружнее, что ли, радость появилась, как это ни странно в нашей ситуации. Вокруг тоже стало что-то происходить. Начали появляться в нашей жизни люди и предлагать помощь, о которых мы либо уже не помнили, либо вообще не знали. Нашлись вдруг родственники, с которыми давно была потеряна связь. Чудеса, да и только…

Марья Сергеевна, а можно просьбу?»

            «Я вас слушаю».

            «А возможно сделать так, чтобы батюшке разрешили освятить палаты в отделении? Может, это тоже кому-то поможет?»

            О Боже! Просьба – так просьба. Мне то что, я, конечно, спрошу шефа, но мне совершенно ясно, что он откажет и еще ввернет что-нибудь эдакое: «Марья Сергеевна, а потом вы муллу и раввина пригласите? Чтобы охватить весь контингент больных?». И вообще, в голове не укладывается, что эта маленькая несчастная мама беспокоится  о других пациентах в то время, когда ее сыну уже только чудо поможет… Эта треклятая лимфома !убьет его в ближайшие месяцы, в мучительные и невыносимые месяцы… Вообще я ненавижу сроки устанавливать, которыми меня всегда терзают как родственники, так и сами больные: сколько мне осталось или типа такого. Я не Бог и не знаю сколько. Просто сама себе в уме иногда прикидываю зачем-то. Глупо.

            А она смотрит на меня с надеждой и кротко улыбается. И этот блеск в глазах.

«Я поговорю с заведующим, Антонина Геннадьевна, но ничего не могу обещать».

 

*   *   *

 

Суббота. Пустынные коридоры, из палат радостными голосами телеведущих сообщают, что «пока все дома» и звучит веселая легкомысленная музыка. Стою в коридоре перед палатой №18 и не решаюсь войти. А там внутри мальчик сидит на кровати и рисует «Настроение». Ненавижу дежурить в выходные.

 

*   *   *

 

Через 2 месяца в ординаторской раздался телефонный звонок: «Марья Сергеевна? Это говорит мама Славы Калитина. 18 марта Славочку похоронили. Спасибо. Я просто звоню, чтобы вам сообщить. Простите. До свидания».

Поднимаю глаза: на стене рисунок, в нижнем правом углу подпись корявым старательным почерком «Настроение» Слава Калитин, 12 января 2004 года. Смотрю на него и вижу 20-летнего юношу без густых черных волос (мама так и не принесла мне его фотографию до болезни, а так хотела, чтобы я увидела каким ее мальчик был до болезни),  глубоко посаженные карие глаза, удивленные и сверкающие, капельки пота над верхней губой, румянец на бледной коже, губы – в растерянной улыбке и слегка подрагивают. Он рисует, придерживая непослушную правую руку левой, потому что ему больно, но он рисует, несмотря ни на что… Он рисует настроение, и оно у него самое чудесное на свете…

Обычно я не знаю о судьбе своих пациентов после выписки. Могу только догадываться. Но некоторые родственники почему-то звонят и сообщают нам о том, когда умер наш пациент. Мне не хотелось бы знать об этом.

Я хочу верить, что они живы. Что научились справляться с болью и другими проблемами. Что видят, как растут их дети или внуки. Что рисуют, пишут, творят, ездят, в конце концов, с семьей за город, смотрят дома по выходным веселые передачи, любят и любимы. А значит, живы…