Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Бугагашечка

Звонок дочки к маме:
-Мама,я так сильно с мужем поругалась,просто в хлам!
-Ничего,дочка,в каждой семье бывают разногласия и…
-Я всё понимаю,а с трупом что делать?

- Я завтра женюсь.
- По любви?
- Её папа сказал: “По-любому!”

-Внимание какое здесь слово лишнее” Стул, стол, кресло, лексус”
-Ну сдесь 3 лишних слова …

Девочка эмо сидит на трубе, мечтает о смерти, скорбит о судьбе. И вдруг труба взрывается
- Газпром – мечты сбываются.

Collapse )

Оригинал опубликован на Tragemata. Вы можете оставить комментарий здесь или тут.



via Tragemata

И снова я - сама легкость и беззаботность

Утром собираюсь делать бутер с маслом, открываю

холодильник, достаю новую пачку, на ней вижу 72,5%.Думаю

«Ооо, круто, почти скачалось». Кладу обратно, закрываю

холодильник и жду, пока докачается и тут доходит что что-то

не так...


Рассказ какого-то студента о сдаче экзамена по акушерству.
Нужно было продемонстрировать вспоможение при родах на учебном тренажере. Тренажер - половина “беременной женщины” и соломенный “младенец”, которого нужно вытащить щипцами. Студент так старался, тянул, что не рассчитал свои силы – “женщина” с грохотом полетела на пол, “младенец” отправился вслед за матерью... Сам еле на ногах удержался. Ну, думает, все - экзамен-то я в прямом смысле “завалил”. Поднимает глаза на профессора - а тот с чувством юмора оказался - смотрит на него с хитрым ленинским прищуром и говорит:
-Ну, теперь еще папаше щипцами по башке, и вы полностью разделаетесь с этим дьявольским семейством.


Появились телефоны, встроенные в ухо, телевизоры, встроенные в глаз.
Ведутся разработки новых унитазов...

Воспитатель в детсаде помогает мальчику натянуть ботинки..... Он попросил помочь, и здесь было над чем повозиться: ботинки застряли где-то на полпути, и ни туда, ни сюда... Когда воспитательница, наконец, натянула второй ботинок, пот с неё лил градом. Она готова была рыдать, когда этот мелкий выдал: "А они не на той ноге!". Действительно, правый ботинок был на левой ноге, а левый на правой... Снять ботинки было не легче, чем надеть... Воспиталка еле сдерживала себя, натягивая правый ботинок теперь уже на правую ногу. И тут пацан объявляет: "Это не мои ботинки!" Она с силой прикусила язык, чтобы не наорать ему в рожу "ЧТО ТЫ РАНЬШЕ МОЛЧАЛ-ТО???!!!" И снова она полчаса маялась, пытаясь стянуть эти ужасные ботинки. Когда ей это всё же удалось, он сказал: "Это ботинки моего брата. Мама заставила меня носить их." Воспиталка уже не знала, смеяться ей или плакать. Собрав последние силы и терпение, она всё же натянула ботинки снова и спросила: "А где твои варежки?" На что мальчик ответил: "Я запихал их в носки ботинок..." Суд над воспитательницей начнётся на следующей неделе...

Нам не страшен серый волк или история про О.И. Яхонтову


Яхонтовые мои, вот вам новая порция студенческого студня: эпос про О.И. Яхонтову.
Прям по-Барикковски написалось :)
Очень уж мне нравится слог Алессандро Барикко. Музыкальный критик пишет прозу как музыку. Крещендо и пиано. Как волны, которые догоняют твои босые ступни, оставляющие на песке следы, и убегают, забирая след с собой...

После умопомрачительно бесполезной летней санитарской практики: добросовестно отутюженного хиркостюма и шапочки, утренних подглядываний на пятиминутку, чаем с медсестрами и суднами, использованными бинтами и грязными полами, студенты вернулись в родные пенаты третьекурсниками, а это, товарищи уже огого! Это вам не спички вилками есть, это уже Медицина. Одно только название предмета чего стоит, вслушайтесь - это же практически Гайдн или Григ (нараспев и мечтательно): Пропедевтика внутренних болезней...

И, О_Боже, как все начиналось, какой волнительно-прекрасной была увертюра: Яков Матвеевич Рутгайзер. Этот седовласый исполин с пухлыми губами и глазами только что проснувшегося бассета, смотрел на студентов таким любящим и заботливым взглядом, окутывал отеческой заботой и схемками о симптомах, синдромах, и собственно болезнях. В его ласковом еврейском обоянии и трогательной интеллигентности студенты купались как "мухи в сиропе", увязая и расслабляясь с блаженными улыбками и нежностью в сердце...

Но случилось страшное: тадададам!

Ясное голубое небо вдруг рассекли острые молнии, его оглушил зловещий гром и заволокло густыми тучами.
Черные вязкие тучи со зловещим именем "Ольга Ивановна Яхонтова" спрятали ясное солнышко - Якова Матвеича.
Из 16 групп медфака Ольга Ивановна выбрала бедняг из 307 и 314...
За что? - взмолились студенты, Не отдавайте нас, мы же хорошие, мы даже лучшие.
Но Яков Матвеич только грустно посмотрел на бедолаг и помахал им заплаканным платочком с большой земли, а несчастных из 307й уносило в открытоем море на лодочке без весел и спасательных жилетов.

"Я таких идиотов еще в жизни не видела" - буркнула Ольга Ивановна, пробегая мимо растерянного и втянувшего огромный живот Якова Матвеича. Он понимающе взглянул на нас, но мы все равно, по факту, его подвели, оказавшись "идиотами".

А дальше: кем мы только не были для проф. Яхонтовой: и лесной школой, и тупыми, и бездарными и всяким-превсякими, но только не такими, как она хотела.

У меня до сих пор ощущение, что Ольга Ивановна так мучительно хотела, чтобы мы соответствовали какому-то одному ей известному образу "идеального студента", что испытывала при виде нас жуткую перманентную фрустрацию.
Ну раздала бы она нам схемки что ли, где было написано: как отвечать на ее непонятные вопросы, что говорить в случае ее возмущения или огорчения нами, как стоять, как смотреть и как дышать. Потому что мы всегда говорили не то, не так и вообще не говорили, в основном, а мямлили, шипели, шамкали, постанывали и попискивали.

Сам урок начинался всегда традиционно: Ольга Ивановна, как человек старой закалки, как-никак ученица самого Стражеско, отличалась завидным постоянством и консервативностью. Шанс, случай, фортуна и халява - это где угодно, но не на ее занятиях. Отвечали все и всегда в одном и том же порядке: начинал Максим, лепетал определния симптомов и все, что мог наскрести из методички, затем его знания иссякали и вступала Ольга, потом Настька и т.д. Самое мерзкое, что когда доходили до меня информация из методички уже заканчивалась, учебник не катил однозначно и его даже читать было бессмысленно, поэтому я оказывалась в положении пассивного отвечающего - сказать мне было нечего, а молчать было смерти подобно, поэтому надо было отвечать на ее вопросы. О, люди, что это были за вопросы! Где она их только находила? Мы как-то даже осмелелись спросить ее - что нам еще читать для подготовки к занятиям? Монографии, - фыркнула Яхонтова. Ну, мы сделали вид, что мы понимаем о чем она говорит и знаем что такое эти самые монографии. Хотя на самом деле мы судорожно соображали какие-такие монографии нужно нам искать и сколько их вообще читать к каждому занятию. Хм, мы даже честно пытались это делать. Жить-то всем хотелось и мы лезли из шкуры вон лишь бы хоть каких-то знаний насобирать в свой мозг к грядущему занятию
.
Поход в палаты к больным тоже был стрессом, допольнительным бонусным моканием по самое "нимагу" в то, собственно, чем она нас считала. С больными Ольга Ивановна разговаривала аки горлица: тихо, ласково, улыбаясь, аккуратно пальпировала, выслушивала и объясняла. Когда же мы должны были касаться больного в ее присутствии, наши, и без того корявые культяпки, становили похожи на щупальца раздавленного катком осьминога (не спрашивайте как осьминог мог попасть под каток - хз, попал и все), короче, глубокая пальпация живота превращалась в пытку: что это за пальцы, ты что деревянный, ты что бревно? и т.д. и тут же с улыбкой и извинениями за нас она обращалась к больному, такому же напуганному как и мы. А мы впивались в несчастных подопытных терапевтических пациентов, которым нас было дико жалко, но Ольгу Ивановну боялись не только мы, но и больные. Поэтому ей "перечить рискнет только бестолкооовый, остальные глядят, позабыв слова, кто посмеет шутить со змеей очкооовой, потому что всегда в споре я (она) права" (с) песенка змеи Окулярии из "Приключений Кузнечика Кузи".

К новому году мы уже пообвыклись, слегка приспособились и научились жить в состоянии хронического стресса. У нас была махонькая надежда (надеждочка), что со 2го семестра Ольга Ивановна не возьмет уже себе группы для занятий пропедевтикой, потому что эти слухи уже лет 20 ходили по медфаку, все ждали ее пенсии как манны небесной, а она все не уходила и не уходила. Одним словом, мы скрестив пальцы за спиной приехали с каникул и поплелись клинику на пропедевтику и каково было наше... возмущение и огорчение, что Ольга ивановна действительно отказалась от ведения пропедевтики у ... 314 группы, а нас оставила себе, так сказать, для души.
И началось все по новой. Мы снова стали "лесной школой" и людьми "без извилин".

Над кроватью мы должны были, по ее мнению, повесить себе определения "мальабсорбции и мальдигестии" или еще какую хрень. Наши первые истории болезни, которые мы красивым старательным почерком писали в ученические тетрадки, были похожи на детские раскраски от ее возмущеных красных чернил. На каждое слово, написанное в истории, она могла задать вопрос и если ты не знал ответ - все перечеркивалось безжалостно и размашисто. До сих пор запомнила я ее урок: если ты не знаешь что-то наверняка и не сможешь ответить на вопрос относительно любой информации по пациенту - не пиши этого в истории. Короче, с 7 раза, я-таки получила свою "4" по истории болезни.
А впереди был экзамен по пропедевтике. Все остальные группы, купающиеся весь год в позитиве и удовольствии от общения с лояльными и приятными преподавателями, были очень расслаблены и беззаботны. Одни мы парились и мучались. Зубрили, рыскали по библиотекам, выучивали методички наизусть вдоль и поперек, и все равно боялись экзамена. По результатам наших оценок в течение года у нас у всех было бы не более "3". К маю мы уже находились в сопорозном состоянии, а некоторые, типа меня, в кататонии - застывая с маской ужаса при слове "пропедевтика".

Но еще до экзамена в моей жизни случился эпизод, столкнувший меня с Ольгой Ивановной вне учебной комнаты, а так сказать приватно. Эпизод, надо сказать, интересный. Как-то я задержалась, в силу своей капушечности, после занятия. Чувствовала я себя очень плохо, была жуткая слабость, мне постоянно мешала все, что касалось моей шеи, даже длинная цепочка с крестиком и та - стягивала как удавка, я не говорю уже о воротнике кофты, голова была тяжелая, руки тряслись, ну, в общем и целом, обычное состояние после пропедевтики, если бы не удушение какое-то странное. Я торопилась смыться, уже почти выгреблась из комнаты, как Яхонтова ко мне очень нежно так обращается: доктор, с вами все в порядке? Ну, я слегка прифигела (простите за мой французский) и говорю, да что-то неважно себя чувствую, дышать сложновато, что-то мешает, - говорю и понимаю, что в данный момент мешает мне, главным образм, мой сухой язык прилипающий к нёбу от страшных вегетативных конвульсий внутри меня от страха перед этой теткой. Она мне и говорит, а идите -ка, голубушка, сюда, я вашу щитовидную железу проверю. Впилась она, друзья в мою несчастную шейку своими костлявыми пальцами не на шутку, думала - каюк мне наступит прямо не выходя с пропедевтики и скажут обо мне мои коллеги на панихиде: погибла наша Леночка, как герой, прямо на поле боя от лап врага. Намяла она мою щитовидку конкретно, мне потом долго хотелось сглотнуть и не моглось. Яхонтова отправила меня тут же на УЗИ. Дала направление на анализы. Посадили мне я в итоге на L-тироксин 100 мг и жизнь моя, скажу я вам, несколько наладилась. Так что я Ольгу Ивановну вспоминаю добрым словом. Даже двумя. О чем будет ниже.

На экзамен по пропедевтике внутренних болезней третьекрсники стали приезжать сильно заранее. Целыми группами, в 6 утра дремали в машинах. Нам, безлошадным и обучавшимся целый год у проф. Яхонтовой, эта суета казалась какой-то глупой и надуманной, может потому что сил у нас на такие подвиги уже не оставалось. Мы, конечно, рассказывали своим коллегам-сокурсникам про нашу пропедевтику, про Ольгу Ивановну, но какого-то искреннего сочувствия не находили, одни нам попросту не очень верили, другие - верили, но все эмоции направлялине на сочувствие, а на благодарность судьбе за то, что их миновала эта участь. Так что на экзамен мы шли, волнуясь, но ничуть не больше, чем на обычное занятие, потому что больше было некуда.
Нас Ольга Ивановна запустила на экзамен первыми, сказав: "Ага, вот и мои". Слово "мои" нам польстило, ну хоть в чем-то мы были в выиграше перед остальными трясущимися: мы были "её"!
Экзамен принимала как раз она. Тем, кто приехал в 6 утра было, конечно, обидно, но тут уж ничего не поделаешь. На самом экзамене нам не надо было никуда подглядывать, никакими шпорами пользоваться, мы просто механически почти одновременно все написали все, что знали по билетам, потому что особой надежды на эти самые знания мы не питали, вопросы, которые могла задать Ольга Ивановна могли быть самые ошеломляюще-неожиданные и поэтому наши исписанные листочки с ответами не спасли бы нас. Однако, случилось просто невероятное: ни одного вопроса ни одному человеку, понимающие кивки и поддержка, сдали экзамен, как чаю выпили, получили почти все "5" и с недоумением вышли из аудитории. Остальным же пришлось очень туго. Оценки были неважные, стресс, которые пережили непосвященные "неяхонтовые" студенты был просто возмутительно велик. Но нам это было уже глубоко безразлично. С ощущением полного умиротворения и очищения мы распрощались с профессором Яхонтовой и ушли в 4й курс уже другими людьми: нам был уже не страшен "серый волк" любой наружности и содержания. Мы выросли.

Про Юльку и про любовь


ну, про Юльку, так про Юльку.
Ах, как же я ее ко всем ревновала: к соседке Тане, с которой она проводила все свое общежицкое время, к подружке Светке, которую я и сама обожала, но все равно, Юлька - была "моя" - мне ее Лариса завещала и я ни с кем делиться не собиралась. Однако Юлька - человек, надо сказать, редкостной бесконфликтности и мудрости. Вот кто умеет смотреть в лицо трудностям и мило улыбаться. И как-то становится спокойнее и яснее как жить и справляться с этими самыми трудностями.
Поскольку я была представлена новым моим общежицким друзьям как "Солнышко из Одессы", так меня и стали величать, подсократив имячко со временем до "Одессы" или "Одессочки". Складывалось такое впечатление, что они сразу же и забыли, что на самом деле меня зовут Лена. Привет, Одесса. Как дела Одесса? А где Одесса? А вот и наша Одессочка!
Отныне я стала частым гостем в общежитии. Завсегдатаем, так сказать. Теперь я могла сбежать из своих комфортабельных аппартаментов в уютный улей под названием "Общага".
Мне даже хотелось там поночевать как-нибудь или сходить в общий душ, вымыть посуду на общей кухне и приготовить еду, но я боялась признаться кому-то в этом странном желании. Уже гораздо позже, курсе на 4м моя мечта сбылась и я ночевала у Аньки (после страшной пьянки у начальника ЖЕКА Пупкина), тому даже есть документальное подтверждение в виде фото. Но эта из оооочень личного архива редких неудачных фото. Я вообще страшная красавица, как вам известно, но есть у меня ряд фотографий, от которых начинает почесываться левая пятка, вздуваются ноздри и тело начинают бить судороги патологического хохота у всех, кроме меня, поэтому даже не просите. Но за моей отекшей рожей на фото виден ковер на стене и высоченный диван со 160ю матрацами, как у принцессы на горошине, коей была моя другая подруженька Анька (но о ней в следующий раз).
Самым трудным в моей любви к Юльке стал момент ее знакомства с будущим мужем, а тогда еще просто молодым врачом Шурой Л. Как он смотрел на нее, когда пел песни под гитару в тесной комнате на 4м этаже. Как млела Юлька, краснея и опуская глазки. И как злилась я и тихо ненавидела Шуру.
Юлька все больше времени стала проводить с ним. И, о, ужас, в один пасмурный день переехала к нему... Я помню до сих пор всю глубину моего возмущения: ее выбором, падением нравов, ее безрассудностью и ветренностью. А на самом деле мне было просто страшно жаль себя, эгоистично и по-детски: ведь теперь уже не будет наших девчачьих общежицких посиделок за чаем с вареньем и яблочной пастилой от Юлькиной бабушки, эх...
Но постепенно я научилась жить с новым ощущением: есть я и Юлька, а есть еще одна команда: я, Юлька и Шура. И эта милая парочка стала открытием новой волны моей бурной студенческой жизни под кодовым названием "Барды". Шура был вхож в круги Петрозаводского КСП, а мне только этого и было нужно. Что называется, я оказалась в нужное время в нужном месте. В день, когда ребята повели меня на концерт Митяева стал моим первым "бардовским" днем. Я поняла, что мне туда очень надо и при помощи Шуры я туда попала.
Юлька по-прежнему оставалась моей тихой гаванью - куда я могла прийти и отдохнуть душой, погреться в ее теплом доме и вкусно поесть (что случалось со мной, увы, не очень часто). Юлька готовила очень вкусно и по-домашнему. А я готовила от случаю к случаю и не особо съедобно. Обычно я баловала себя рисами-гречками, сосисками-пельменями, иногда макаронами и покупными котлетами.
Когда я ехала на учебу в далекий карельский край моя бабушка (анамнез отягощен недюжинными кулинарными способностями) говорила, сокрушаясь, моей маме (самой настоящей фее вкусной и здоровой пищи): как же ты ее отпускаешь так далеко одну? она ведь даже готовитьне умеет! Ничего, отвечала мама, научится. В первый год я не научилась. На второй год стал проглядываться определенный прогрессв этом вопросе и все благодаря Юльке. На ее хозяйском фоне, я была просто мелким клопом. Меня начинали грызть всякие там муки совести, глядя на порядок в Юлькином шкафу. Мне становилось стыдно, что я не садилась еще заниматься, когда Юлька уже во всю штудировала учебники перед зачетом. Причем, вся эта очевидная польза нашей дружбы была настолько ненавязчивой: Юлька не прилагала никаких усилий научить меня чему-то, она просто жила, спокойно и разумно. А я жила рядом, подражая, обучаясь и перенимая все лучшее и полезное. Самое главное воспитание - примером.
Хотя я уверена, что за внешне спокойными уравновешенным поведением Юльки, была титаническая работа и сила воли. Она все переживала внутри, а я снаружи. Вот так и жили. Юлька себе что-то внутри переживает, а я прихожу и выбухиваю на нее все свои невзгоды и горести, радости и влюбленности.
Постепенно, в моей жизни стали появляться знакомцы и приятели, люди, которыми я на какое-то время очаровывалась, а потом они отходили куда-то. Оставляя меня все с теми же близкими и родными: Юлькой и Анькой.
Анька жила через несколько комнат от Юльки на том же этаже. Но о ней в следующий раз.
А сейчас для фееричной концовки: история про приятельницу Юлю Г. (из параллельной группы) и мою влюбленность в Женю Л.
Мальчик Женя был членом элитной группировки 17 школы, которая всегда держалась вместе и быть вхожей в их круг было дано не каждому. Я даже и не мечтала, что Женя меня заметит. Так, тихо вздыхала издалека, поглядывая на него и дорисовывая его образ чертами характера, привычками и интересами. Он был мой герой. Я помню как впервые увидела его на лекции по химии: он вошел стремительный и легкий, с соломенными волосами и стрижкой а-ля Мерей Матье, с извечным рюкзаком за плечом, улыбкой и взглядом выделяя "своих", глядя поверх всех остальных. Женя был из медицинской семьи, учился в престижной "сильной" школе, поступил без особых трудностей и учеба ему давалась легко. Вниманием девушек он был явно не обижен. Он знал, что нравится, подлец, и порой этим пользовался. Одним словом, баловень судьбы.
Невероятное и волшебное случилось на 2м курсе: мы с Женей познакомились. Мы оба подвязались участвовать в "Капустнике" по случаю 1 апреля. Женя и его друг Костя переделали сказку Леонида Филатова "Про Федота-стрельца" в медицинском студенческом контексте. Основной костяк новоиспеченной труппы сложился из той самой 17 школы, остальные люди были допщены к действу либо благодаря горячеему желанию участвовать (как я), либо благодаря харизме, как, например, исполнитель главной роли Вова. Моя харизма в те годы еще дремала, периодически она, конечно, просыпалась, но позевывая, переворачивалась на другой бочок и снова засыпала (не нашлось тогда еще моего Герцена). Меня отобрали в массовку и я была этому страшно рада: столько времени проводить рядом с Женей, об этом и мечтать было страшно. И вот, одна из главных героинь - Лягушка - стала сачковать и пропускать репетиции, а время поджимало. И тогда наш главный режиссер Маша Д., кинула на меня строгий судьбоносный взгляд и спросила: сможешь заменить временно отсутствующую Лягушку? Кто? Я? - спросила растерянно я. Но мысль об еще более тесном общении с Женей молниеносно выдала ответ: "А то."
Итак, я стала актрисой.
Мы с Женей виделись почти ежедневно, не, ну и с остальными тоже, ну вы поняли, ага.
И вот однажды случилось чудо: это было за 10 минут до премьеры. Я уже успела слегка растормошить свою талантливую натуру и она, нехотя, стала что-то там воплощать, входить в образ и играть. Играть у меня получалось сносно. Я была яркой и авторитарной Лягушкой. У меня даже сложилось впечатление, что Федот меня слегка побаивался. Но без моей помощи ему было не справиться, поэтому терпел и слушался. Женя, как и прочие, стали меня выделять. Я постепенно приблизилась к кругу избранных. Меня стали звать, мне стали доверять. И вот, за 10 минут до премьеры, когда я сидела на стульчике за кулисами и входила в роль, шутка ли из красавицы в Лягуху и обратно и так много раз за весь спектакль, подошел ко мне Женя. Присел на корточки и заглянул мне в глаза: волнуешься? Я очень волновалась, но для меня сцена была довольно-таки привычным и комфортным местом, я всегда на сцене чувствую себя хорошо, так что я больше волновалась тому, как я выступлю из-за присутствия Жени. Волнуюсь, - ответила я. А ты? Я просто в ужасе от волнения, - сказал Женя. То, что он переживает сильнее других я видела и мне очень хотелось ему помочь. Но как? Женя был автором сценария и исполнял роль самого чтеца (Л.Филатова в оригинальной версии). И вообще сцена для Жени была чем-то пугающим из-за отсутствия опыта и склада характера. Но как человеку тщеславному и амбициозному, ему было важно и нужно признание в любом деле. И он его получил. Заслуженно получил. И я вместе с ним. И вся труппа. Потому что это был триумф. Мы были так счастливы своему успеху, что обнимались кто с кем и смеялись до упаду от счастья и волнения. А потом была вечеринка у одного из актеров дома. И туда позвали самых-самых. И меня. Я была очень рада. Но оказалась чужой и чувствовала себя нев своей тарелке, поэтому очень рано уехала домой. Мне было грустно. Потому что все закончилось, потому что больше нет оправданного поводу обратиться к Жене с какой-то ерундой или просто побыть рядом. Так что все постепенно вернулось на круги своя. Но мы, безусловно, теперь стали ближе: начали здороваться и даже перебрасываться парой слов.
Прошло довольно много времени, мои чувства не ушли, но трансформировались, я стала понимать, что вряд ли что-то возможно и отпустила эту ситуацию. Это помогло мне проще и легче общаться с Женей и мы стали еще ближе. Даже перезванивались и по-долгу говорили о всякой ерунде. Но только как друзья.
В это же самое время на почве того же самого Капустника мы сблизились с девчонкой по имени Юля, которая училась с Женей в одной группе, и ходила со мной вместе на хор. Короче, я нашла дружбу с ней полезной для моего сближения с Женей. Но эта моя детская расчетливость была наказана: Юля давно и бесповоротно была влюблена в Женю и решила сделать меня хранительницей этой тайны. Она могла часами говорить о нем. Я, конечно, получала из этих бесед массу информации про объект моих мечтаний, но какая же это была мука. Но я себя успокаивала и приструняла тем, что Юля же не виновата, что я тоже влюблена в Женю. Поэтому я ничего ей не говорила, и страдала молча.
К чему смогло привести такое общение я расскажу в следующий раз, потому что эта история достойна отдельной главы: итак, вас ожидает история про то, как две девушки искали любовь, а попали в морг, но все закончилось хорошо...

Продолжение Карельской Саги о похождениях нерадивой студентки


Морфа... "Как много в этом звуке"...
Первые кости, суставы и мышцы, первые шаги в большую анатомию жизни.
С кем нам и правда повезло, ИМХО, так это с преподавателем. Светлана Александровна Кудряшова, молодая и очень симпатичная доктор,  нас пестовала и учила быть настоящими студентами, была с нами строга, рассказывала о своем студенчестве и туристических походах на Кавказ. Мне кажется, что именно она познакомила нас между собой. В группе 107 было 12 человек: 3 мальчика и 9 девочек. Эти люди и стали моей семьей на последующие 5 лет учебы, пока я не перевелась в Москву.
И вот началась, собственно, учеба: тоскание тяжелых учебников и атласов, посиделки в морфе до самого закрытия и сплошная анатомия с гистологией. Остальные предметы шли фоном.
Вспоминается мне один вечер поздней осенью, когда дни стали похожи один на другой, появилась определенная уверенность в себе, цель и задачи прояснились.
Я засиделась в учебной комнате, корпя над костями, изучая все дырочки, канальчики и бороздки. А на соседнем секционном столе уже поселился мышечный труп. Первые дни мы, конечно, шарахались от него, но любопытство и долг взяли верх: мы к нему привыкли.
Так вот, сижу, значит, я с указочкой в одной руке, и косточкой в другой, и вдруг мне стало так жутко: за окном крупными хлопьями шел первый снежок, горел одинокий фонарь, а я одна в пропахшей формалином морфе, в комнате с трупом. И подумалось мне тогда, что еще каких-то 3 месяца назад у меня бы случился "инфаркт_микарда_вот_такой_рубец" от одной мысли о таком неживом соседе...
Я быстрёхонько собрала свои пожитки, взяла подносик с костями и пошла к лаборантам отдавать препараты. Все кости и суставы мы получали в лаборантской у двух флегматичных и слегка странноватых страшекурсников, под залог оставляя студенческий билет.
Со скоростью бешенного таракана и мыслью "надо срочно валить из этого морга" я отправилась избавляться от костей. На двери лаборантской меня ожидала каракулевая записка: "лаборанты в подвале". Стада огромных волосатых муравьев забегали по моей спине, волосы встали дыбом и челюсть отвисла, хоть тесёмкой привязывай... Подвал. Что такое подвал, мне накануне как раз рассказал мой друг и товарищ по группе Максим, в последствии именуемый Начальник_ЖЕКА_Пупкин (а почему, я как-нибудь поведаю вам). "Знаешь, Ленка, -  говорит Макс, - куда ведут эти двери в нашей учебной комнате возле стола преподавателя?" Я скосила на него взгляд, предполагая, что ничем хорошим этот разговор не кончится. "Куда?" "В подвал, где в огромных деревянных ваннах с формалином лежат трупы и отмачиваются". "Врешь",- говорю. "Ну, ты сама посуди, как нам этот труп сюда принесли? Его точно подняли из подвала через эту дверь". Я задумалась. Мое воображение уже рисовало мне темную крутую лестницу и двух зловещих лаборантов, которые на носилках тащат труп в нашу учебку, и за ними остается мокрый след от формалина. Поёжившись от собственнх фантазий, я отвлеклась на что-то, отложив мысли о подвале, но не забыв о нем. Когда почти все разошлись, подруга Настька мне и говорит: "Ленка, давай посмотрим, что там за дверью". У меня от любопытства и страха аж все зачесалось. "Давай", - говорю. Мы на цыпочках толкаясь и шепча что-то невразумительное, подкрались к заеветной дверце... Настька прижалась к моей спине и прошептала: "Я боюсь! Сама открывай". И я решительно распахнула двери... "ААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА", - заорала я. "ААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА", - закричала Настька. "ААААААААААААААААААААААААААААААААААА", - завопил, выскочивший из дверей... нет, не труп, а Максим, тудыть_твою_налево!!! Этот шутник решил меня разыграть и взял к себе в сообщники Настю. Змею на груди пригрела: я ведь так ей верила. Про дверь: это был банальный встроенный шкаф, который выглядел действительно внешне, как дверь, ведущая куда-то. Вот Начальник_ЖЕКА_Пупкин и решил самую впечатлительную и наивную барышню в группе осчастливить новыми яркими эмоциями. Меня вообще разыграть легко, это доказывает каждое 1е апреля.
Так, к чему это я вообще? Ах, да, про подвал, куда я направлялась на поиски лаборантов. Прямо от лаборантской вниз вела лестница, вполне себе освещенная, в начале пути... Чем дальше вниз, тем гуще становились сумерки, как из вне, так и изнутри (в ранимой и тонкочувстующей моей душе). Лестница закончилась длинным коридором ведущим в две стороны и открывающийся в огромную залу с деревянными ваннами, залитую мерцающим люминисцентным светом. В зале никого не было и я решила не испытывать судьбу и убраться оттуда восвояси. Выбора у меня не было и пришлось идти в темную часть коридора, где в одной из комнат горел свет и слышались мужские голоса. Я не могу вам передать, что я в тот момент испытывала. Скупые слова "страх" и "ужас" едва ли смогут охарактеризовать мои чувства в тот момент.
Я в своей жизни видела всего лишь 1 фильм ужасов, да и то только начало. Я не помню как он назывался, но там молодые ребята нашли какую-то маску, примеряя ее они превращались в монстров. Смотрела я эпизод этого кино специально утром, чтобы ночью не снилось. Ага, фигушки, 3 ночи подряд я вскакивала в холодном поту с криками " мама".
Короче, я себе, конечно же, уже представила, что голоса это не лаборантов, а восставших трупов и задумали они поживится свеженькой студенточкой, гыгы. Но делать нечего, поднос с костями вернул меня к реальности и я набралась храбрости и ступила в полоску света от приоткрытой двери. То, что я там увидела, вряд ли я могла предположить даже в самых своих жутких снах. Постараюсь описать эту картину более-менее хладнокровно и отстраненно.
Посреди огромной тускло освещенной залы был широкий секционный стол, или 2 стола, соединенных вместе. По краям комнаты помещались все те же ванны с трупами. На столе стояли 2 лаборанта с цигарками в зубах и громко о чем-то разговаривали. В руках у одного из них была пила, а у другого... внимание!... кусок трупа, туловище с одной не отрезанной еще конечностью, которую они собственно и отделяли от корпуса. Но до сих пор у меня перед глазами стоит даже не этот несчастный кусок мертвого тела, а лаборантский сапог со шпоркой, который упирался в плечевой пояс бывшего туловища, чтобы оно юлозило, видимо, при отрезании.
Заметили они меня, когда кости на моем подносе громко застучали от крупной дрожи, которая меня била. Перекинув сигаретку с одного угла рта в другой, лаборант в сапогах спросил: "Тебе чего?" "Мне? Я? Это... Препараты отдать" - только и смогла я из себя выдавить и громыхая подносом понеслась по коридору, через 2 ступеньки, к лаборантской, а вслед за мной все еще раздавался гомерический смех двух мясников-людоедов.
После этого случая я старалась одной в морфе больше не оставаться, а всегда находить себе компанию. Максим и Настька мое доверие потеряли и у меня появилась Еленио Пеганини, с белой косой ниже пояса, моя настоящая финская подружка.
Но об этом в следующий раз :hi: .